Поэзия · Живопись · Перформанс · Инсталляция · Видео-арт. Я работаю с текстом как с первичным материалом — исследую его телесность, звучание и способность становиться образом, жестом и средой.
Текст в моей практике — это одновременно образ, жест и среда. Он может быть деконструирован до потока отдельных букв или, наоборот, собран из случайного шума в найденную поэзию.
В живописи слово становится визуальным объектом: оно повторяется, наслаивается, зачёркивается, теряет привычное значение и обретает новое — пластическое — тело. В перформансах я строю текстоцентрическую драматургию, объединяя поэзию, звук и визуальный ряд.
Сейчас мой фокус смещается к пустоте, шуму и тишине — к пределу, где текст соприкасается с молчанием. Но даже работая с тишиной, я исследую не отказ от слова, а его растворение.
Меня интересует момент, когда слово перестаёт быть средством коммуникации и становится материей.
Text-based painting: акрил на холсте, слово как визуальный объект, наслоение и деконструкция.
Авторские тексты, найденная поэзия, звуковая поэзия.
Текстоцентрические перформансы с поэзией, живой музыкой и визуальным рядом.
Деконструкция текста и генеративная found poetry из случайного потока слов.
Тишина, белый шум, абсолютная чернота и белизна как самостоятельные высказывания.
Видеоработы на стыке поэзии и визуального. Бэкграунд в кино- и ТВ-режиссуре.

Слово, утопленное между двух стихий. Тяжесть, которую не видно, но которая давит — зажатая между небом и водой.

Игра на «мании величия». Чёрный силуэт без лица: глаза перечёркнуты, рот стянут скобами. О немоте, обезличивании и страхе исчезнуть.

Тёмная фигура, наполовину стёртая белым мазком. О том, как нас становится больше в словах — и меньше в самих себе.

Пространство-коробка, в глубине которой остался только взгляд. Не лицо, не человек — оставшееся от него наблюдение. Кто-то всегда смотрит.

Зачёркнутое «друг», красное «враг». О внутреннем голосе, который начинался как поддержка, а стал тем, от кого прячешься.

Красная фигура и её тёмный двойник на стене. То, что мы отбрасываем, не исчезает — оно стоит рядом и повторяет каждое движение. О непризнанной части себя.

Текст, в котором высокая философия сталкивается с грубой повседневной речью. О том, как великие имена обрастают бытовой интонацией и обесцениваются в разговоре.

Три фигуры в темноте. Две белые, одна обведена красным — та, что чу��ствует иначе и оттого лишняя среди своих. Об отчуждении внутри близости.

Силуэт без черт, заполненный одним повторяющимся словом — «лицо». Чем чаще называешь, тем меньше остаётся. О потере себя в попытке себя обозначить.

Красный фон, кричащие фигуры-тени, наблюдающий глаз. О человеке, ради которого готов пройти через собственную тревогу.

Красное сердце, нож, капля крови. Больнее всего бьёт не предательство чужих, а близость одного.

Первая часть переворотного диптиха: фраза белым по тёмному. О том, что глубина и простота — одно и то же, просто смотришь с разных сторон.

Вторая часть диптиха: та же мысль, перевёрнутая — тёмным по белому. Зеркало первой работы.

Пустое пространство в кафельной сетке, без двери и окна. Чисто, светло — и не выйти. О тревоге, которая выглядит как порядок.

Одно слово, растянутое до краёв холста. Буквы-прутья, за которыми — пустота. О страхе, который не имеет формы.

Знакомая строчка из мессенджера, вынесенная на холст. Присутствие, которое есть везде и нигде одновременно. Об одиночестве, которое всегда «онлайн».
Документация перформанса «Следы».
Документация перформанса «Искажение памяти».
Синтез материи и духа. Белый холст — метафора души: каждое прикосновение оставляет след, шрам, воспоминание. Перформеры с заклеенными ртами оставляют слова и отпечатки ладоней, затем приглашают зрителей. В финале рты освобождаются — но говорить нечего, всё уже сказано холстом.
смотреть →Вторая итерация проекта в новом пространстве. Холст как коллективное тело памяти; усиленный палимпсест — наслоение чужих следов поверх своих.
Поэзия извлекается из канцелярского языка. Молчащий Оракул в белом хитоне выделяет маркером слова в настоящих документах и передаёт «пророчества» поэтам-паломникам. Выписка становится псалмом, договор — апокалипсисом. О том, что сакральное и бюрократическое поменялись местами.
смотреть →Один и тот же стих читается четыре раза подряд. С каждым прочтением содержание едва заметно сдвигается — слово, интонация, образ — настолько незначительно, что ухо не успевает зафиксировать подмену. Но к четвёртому разу текст оказывается совершенно другим. О том, как память нас обманывает: мы уверены, что помним точно, а на деле каждое воспоминание — это новая редакция, переписанная поверх предыдущей. Память не хранит — она сочиняет.
смотреть →Из комнаты, полной вещей, одна за другой убираются все предметы — пространство пустеет на глазах. В финале гаснет свет. Поэтапное опустошение как метафора ухода: человек растворяется, оставляя за собой пустоту.
Перформанс-деконструкция. С каждым прочтением из текста изымаются части речи — существительные, глаголы, прилагательные — пока не остаётся лишь звуковая ткань. Смысл выпаривается, обнажая чистую фонетику.
Непрерывный поток текста, рождающийся в реальном времени поверх дрон-музыки, исполненной вживую. Слово возникает из шума и вновь в нём растворяется. Трансовый формат, предвосхитивший интерес к пустоте и тишине.
Текст-перечисление, где неодушевлённое проговаривается «как человек». Живой голос на глазах зрителя становится белым шумом. Финал — «об ощущении присутствия как о человеке». Присутствие через отсутствие.
Три текста на одну тему звучат одновременно. Зритель не способен воспринять всё — внимание само создаёт текст из хаоса.
Суфлёр в зале шепчет строки; перформер на сцене угадывает и ошибается. Из зазора между сказанным и услышанным рождается третий текст.
Один человек строит хор из самого себя, слой за слоем накладывая голос. «Я» — это не монолог, а хор, который обычно не слышен.
Поэт читает, а ассистенты вводят препятствия: тьма, шум, отнятый текст. Что сильнее — текст или обстоятельства?
Я начинаю исследовать то, что находится по ту сторону слова — пустоту, шум, тишину.
Сейчас я подхожу к пределу текста — к точке, где слово истончается, растворяется и исчезает, оставляя после себя только фактуру: гул, белый шум, паузу, чёрное и белое поле. Эта работа продолжает линию «Чёрного квадрата» — не как стиль, а как жест.
Белый шум — это не отсутствие звука, а его переполненность: все частоты сразу, гул присутствия. Тишина — не пустое место, а пространство максимального напряжения, в котором каждое несказанное слово весит больше произнесённого. Пауза говорит. Пустая комната говорит. Погасший свет говорит.
Но даже здесь текст остаётся во главе угла. Я исследую не отказ от слова, а его исчезновение — момент, когда смысл выпаривается и от поэзии остаётся чистое звучание, дыхание, след.
Пустота — это не конец. Это та поверхность, на которой остаётся след.